ГлавнаяСтатьиПоиск безопасности через регуляцию дистанции: работа с травмой при изменении терапевтических границ во время пандемии 2020 года

Поиск безопасности через регуляцию дистанции: работа с травмой при изменении терапевтических границ во время пандемии 2020 года

Пер. с англ. Е. А. Гришиной

Аннотация: обсуждаются изменения в работе английского аналитика с ее пациентами при переходе от очной формы к дистанционной в течение первых шести месяцев пандемии 2020 года. Изменения рассматриваются в контексте детской травмы, ранней травмы отношений и регуляции аффекта через регуляцию дистанции; сравниваются различия в реакциях четырех пациентов.

Ключевые слова: травма, пандемия, коронавирус, регуляция аффекта, безопасность, дистанция.

«Я покажу тебе страх в горсти праха».

Т. С. Элиот «Бесплодная земля»

«Лекарством является чувство безопасности».

С. Порджес [6, с. 187]

Многие мои пациенты в детстве столкнулись с тяжелой травмой, а начало коронавирусной пандемии привнесло в нашу работу травму актуальную и общую для всех. Я обратила внимание на то, как по-разному реагировал каждый из пациентов на переход к дистанционной работе. Эти наблюдения побудили меня поразмышлять о том, как используют пациенты физическое и виртуальное дистанцирование для регуляции аффекта.

При коронавирусе каждый человек сталкивается с риском заболеть или даже умереть вследствие обычного взаимодействия с другими людьми. СМИ заполнены фотографиями и историями о течении заболевания, страданиях, могилах и общем хаосе.

Я размышляла о том, как столь тревожное внешнее окружение воздействует на тех, кто уже был травмирован ранее. Пандемические страхи и реальность влияют как на психику, так и на сому на личном и коллективном уровнях. Юнг писал о сложных последствиях личной травмы для души и тела:

«Вследствие страха бесчисленные телесные ощущения искажаются и в свою очередь искажают большую часть ощущений, на которые опирается нормальное эго… последствием сильных аффектов всегда становятся очень крупные комплексы» [2, пар. 86–87].

Могут ли терапевты обращаться к элементам актуальной коллективной травмы при размышлении о травме индивидуальной и в работе с ней?

В первые месяцы пандемии аналитики и пациенты прошли через очень глубокие внутренние и внешние изменения. Мы столкнулись с личными, профессиональными и социальными переменами, и каждому пришлось искать свой путь без проводника и карты. В таких обстоятельствах невозможно чувствовать себя в безопасности.

В начале этого года я работала в своем кабинете в маленькой деревне в сельской местности неподалеку от южного побережья Англии. Мою практику составляло некоторое количество долговременных пациентов, каждый со своей частотой встреч; они приезжали ко мне на машине, дорога занимала у них от 20 минут до часа. Спустя шесть месяцев после перехода к работе онлайн двое из них ушло, несколько человек осталось, а с остальными мы только начали анализ; трое из них живут за границей и, возможно, мы никогда не увидимся в кабинете.

Каждый пациент нашел свой способ оставаться в терапии с началом пандемии. Незнание требует постоянной гибкости и при этом устойчивости. Мы воображением прокладываем себе путь в будущее. Как писал Эйнштейн, «настоящий признак интеллекта не знания, а воображение». Изменения были очень разнообразными, в итоге появлялись новые способы быть вместе. Для кого-то переход к работе онлайн оказался невыносим и привел к «бегству в здоровье»1 вследствие раскола в отношениях. Для кого-то он стал возможностью попробовать новые способы связи.

Я приведу клинические виньетки, чтобы проиллюстрировать, как коронавирусная пандемия повлияла на мою работу с травмированными пациентами.

Потеря чувства безопасности

«Если травма разрушает способность чувствовать себя в безопасности, находясь с другим, то это значит, что подорваны самые основы, на которые опирается привязанность».

С. Порджес [6, с. 183]

Цель терапии состоит отчасти в том, чтобы найти для пациента способ залатать разрывы в привязанности. Терапия происходит в таких условиях и отношениях, которые позволяют людям почувствовать себя в достаточной безопасности, чтобы встретиться со своим болезненным материалом и затем работать с ним. Вилкинсон поясняет:

«Процесс исцеления изначально не в том, чтобы сделать бессознательное сознательным, как это делает интерпретация; скорее это взаимное переживание в аналитической диаде создает условия для развития регуляторной способности и рефлексивной функции» [10, с. 81].

Об этом же лаконично говорит Порджес:

«Слушание играет особую роль. Слушание – это способ привести в действие всю систему социальной вовлеченности» [6, с. 186].

Что происходит, если слушать и «быть друг с другом» в терапии приходится в условиях, когда аналитик и/или пациент могут переживать смертельный страх из-за токсичности окружающего мира и от близости любого человеческого существа?

Некоторые из моих пациентов все детство провели в страданиях, вызванных тяжелой непрекращающейся угрозой для жизни вследствие насилия или пренебрежения со стороны опасного члена семьи. Часто этому сопутствовало крайнее унижение и понимание, что окружающим их взрослых нет до них дела. Результатом этих переживаний стали диссоциация, сверхбдительность и глубокий стыд, а вместе с ними долгие годы скрытности и ненависти к себе и/или другому.

С Молли мы работали двенадцать лет, то по два, то по три раза в неделю. Она выросла на севере Англии, и когда она была ребенком, в течение нескольких лет ее по очереди насиловали двое мужчин. В тридцать с небольшим она перенесла операцию по жизненным показаниям, в результате которой у этой некогда привлекательной и активной женщины возникли серьезные нарушения. Когда она обратилась за терапией, у нее наблюдались ПТСР, суицидальные попытки, самоповреждения, нарушения пищевого поведения и психоз. Молли испытывала меня на прочность и при этом очень трогала меня; я восхищалась тем упорством, с которым она продолжала прорабатывать свой многолетний кошмар. В последние годы она могла говорить об этом с мрачным юмором. Вилкинсон пишет о таком процессе:

«Неоценимая задача аналитика – сориентировать индивида так, чтобы он увидел свой путь, а также чтобы он вовлекся сам и стал частью этого пути» [9, с. 299].

Для Молли, как и для многих других людей, которых в детстве использовали для удовлетворения сексуальных потребностей,

«… только самодостаточность и отречение от любой зависимости создают островок безопасности» [1, с. 29].

Спустя несколько лет с ней стали происходить изменения, затем она стала их признавать; их становилось все больше. За год до пандемии Молли начала приносить индивидуационные сновидения. С двойственными чувствами она говорила о завершении терапии, когда-нибудь, через неопределенное время в будущем.

С приходом в Англию коронавируса жизнь быстро изменилась. Режим самоизоляции начался в конце марта. Письменно или в разговоре с каждым пациентом я предложила им перейти к встречам онлайн или по телефону.

Молли выбрала работу по телефону, но затем еще раз написала мне, сказав, что вместо этого она завершает терапию. Виртуальные отношения не давали ей достаточного ощущения безопасности, в работе по телефону или онлайн для нее не было надежных границ. В детстве Молли насиловали и использовали, разрушив ее свободную волю. Коронавирус и связанные с ним ограничения превратились в нападающих монстров из ее детства, и сейчас, как и тогда, ее реакцией было замереть, исчезнуть из отношений. В детстве Молли ее реакции на травму защищали ее тело и психику, хотя факт того, что она «дала этому произойти», вызывал у нее невероятный стыд в течение многих лет. Порджес выразил это так:

«Похоже, что у многих людей, переживших травму, преобладает безотчетное чувство, что их тело сделало что-то плохое… Обездвиженность способна быть очень адаптивной, поскольку она не провоцирует дополнительную агрессию» [6, с.176].

Она рискнула всем, доверяя мне и процессу терапии на протяжении двенадцати лет. Завершив терапию при столкновении с хаосом в измененном пандемией мире, она избежала принятия ответственности за решение о завершении, сделав себя еще раз заложницей судьбы.

Изменения при пандемии, дистанцирование и аналитик

С началом самоизоляции еще один пациент решил оставить терапию после пяти лет работы. Я была в шоке после этих двух внезапных уходов и очень переживала за обоих пациентов, не сумевших проработать свое завершение. Структура моей рабочей недели изменилась, в моем распорядке появились бестолковые зияющие дыры, возникло ощущение утраты. Внезапно потеряв этих пациентов, я чувствовала, что мое ощущение себя аналитиком пошатнулось.

В личном плане оказалось, что самоизоляция принесла мне освобождение. Освободившись от необходимости слишком активного взаимодействия с внешним миром, я могла обратиться внутрь себя, быть дома в деревне вместе с мужем, бродить по полям, лесам и побережью с моими собаками.

Что касается работы, то для меня стал сложным и изматывающим переход на онлайн-платформы с остальными пациентами. Слишком много было неопределенности, слишком многое приходилось учитывать и контролировать: границы времени и места, потеря рамок, ощущение внедрения в личное пространство пациентов, утрата ими временного промежутка при поездке на сессии и обратно, их ощущение, что они внезапно врываются в свой терапевтический час. Мы больше не были вдвоем в кабинете, теперь мы были не столько вместе, сколько вместе-и-врозь.

Работая онлайн, я видела пациентов у себя дома и их домашний уклад. Я видела членов их семей и животных, порой случайно, порой намеренно. Границы сотрясались и вибрировали.

Я была в постоянном поиске оптимальной платформы, обеспечивающей достаточную безопасность сессий с каждым клиентом, перепробовав все: Zoom, Facebook, Webex, Signal, WhatsApp. Еще одной сложностью стал поиск подходящего места в доме в плане достаточно хорошей связи. Также я научилась сидеть, отстранившись от экрана: это позволяло мне остановить взгляд на чем-то еще, помимо лица пациента, и я могла погрузиться в ревери. Позже я узнала, что это также профилактика от пересыхания глаз при длительной работе с экраном.

Когда я приспособилась к работе онлайн, то стала думать о том, чтобы взять в работу новых людей, размышляя при этом, не будет ли сложностей с формированием альянса, если терапия с самого начала дистанционная. Для меня соматический контрперенос является чрезвычайно информативным способом восприятия посланий пациентов, как в их присутствии, так и в отсутствии. Будет ли это работать без физического присутствия пациентов?

Постепенно началась работа с новыми пациентами, со старыми пациентами она вошла в свою колею. Оказалось, что у меня получается улавливать перенос как с долговременными, так и с новыми пациентами, и я вспоминаю свой первый соматический опыт при работе онлайн с новой пациенткой. Я почувствовала головокружение и спросила ее: «Что сейчас происходит?» Она сказала: «У меня закружилась голова, я почувствовала дурноту».

Безопасность в близости

Когда самоизоляцию и ограничения отменили, я предложила пациентам, жившим поблизости, возобновить очные сессии, но работать на улице, если позволяла погода, а не в кабинете. Многие с радостью согласились и стали приезжать со своими складными стульями, но некоторые остались верными связи онлайн. В нашей местности можно уединиться во дворе или в поле, и мы использовали то либо другое в зависимости от погодных обстоятельств – силы ветра или интенсивности солнца и желания посидеть в тени. В нашу работу добавились новые элементы: мы переживали глубокую тихую погруженность в природу вместе с другим человеком, слушали птиц и разглядывали их, смотрели на насекомых, кроликов и оленей, наблюдали, как меняется длина тени, отмечали, как весна превращается в лето, как солнце и ветерок воздействуют на траву и деревья, на нас. Мы ощущали и размышляли, как пребывание на природе отражается на нас и на времени, проведенном совместно. В этом году все это несло дополнительные слои смысла – это было единственным способом для аналитика и пациента находиться физически рядом друг с другом.

Порджес так говорит о способности доверительной близости с другим:

«Со временем мы можем позволить себе неподвижность в объятиях другого… для млекопитающих неподвижность потенциально смертельна. Поэтому млекопитающие постоянно находятся в движении, если только не чувствуют себя в безопасности друг с другом» [6, с. 243].

Дэвид обратился ко мне за несколько недель до моего летнего отпуска. Он был в отчаянии, считал, что его невозможно любить, что ему больше нечего делать в жизни: когда дети выросли и он продал свой бизнес, его жизнь потеряла смысл. Чувство никчемности усугубила изоляция. Его детство было очень тяжелым: отец был жестоким и критикующим, а мать умерла после продолжительной болезни, когда он был еще ребенком. Калшед пишет:

«Ранняя травма отношений вызвана тем, что нам часто довелось испытать в этой жизни больше, чем мы способны осознанно вынести» [3, с. 10].

В подростковом возрасте Дэвид стал бороться с этим грубым и равнодушным миром, систематически испытывая на прочность авторитеты. В двадцать с небольшим у него был свой успешный бизнес. Он много пил. Дэвид долгое время состоит в браке, у него взрослые дети и живет он в соседнем городе. Наши первые сессии проходили онлайн, но, когда стало возможно, он без колебаний решил приезжать ко мне и встречаться на свежем воздухе. Он привязчив и стремится, насколько возможно, к физическому контакту. Он замечает происходящее вокруг нас, комментирует это, вносит в терапию и в наши отношения. Дэвид ищет безопасности в близости, как физической, так и эмоциональной, и я задумываюсь, были ли его ранние годы, до болезни и смерти матери, «достаточно хорошими», по Винникотту. Нокс пишет об этом подробнее:

«Регуляция дистанции является эффективной стратегией регуляции аффекта, поскольку эмоции сильно зависят от отношений с ухаживающим лицом» [4, с.114].

Поиск безопасности в дистанции

«Если человек получил психологическую травму в отношениях, то каков лучший способ не быть травмированным? Лучший способ не быть травмированным – это никому не доверять».

С. Порджес [6, с. 175]

Дистанция, как физическая, так и эмоциональная, является эффективным способом регуляции аффекта. Некоторые пациенты могли бы приезжать на сессии на свежем воздухе, однако предпочли продолжать работать онлайн. Работа онлайн дает ощущение безопасности тем, кто не осмеливается подойти ближе, или тем, кому нужна дистанция, чтобы размышлять.

Вест пишет о необходимости разрешить пациентам использовать все средства в отношениях с аналитиком:

«Психодинамическая терапия… делает попытку не контролировать, а принимать или облегчать определенные эмоции, в том числе избегаемые с целью защиты вытесненные эмоции, чтобы пациент смог выдержать и трансформировать их в адаптивные эмоции» [8, с. 121].

Ксанте выбрала аналитика, которого можно все время держать на безопасном расстоянии. Она проживает в континентальной Европе, и ко мне обратилась в мае. Ксанте родилась на другом континенте, но благодаря своей энергии и с помощью исключительного интеллекта стала хорошо известным специалистом на своей новой родине, где жизнь значительно отличалась от той, что могла ждать ее дома. В детстве она перенесла физическую и эмоциональную травму и сейчас ищет безопасности в знаниях и правильном образе действий. Она в разводе, у нее двое детей-подростков, и ей отчаянно хочется любить и быть любимой. Она выбрала встречи два раза в неделю и хотела начать работать как можно скорее, но на сессии постоянно опаздывает. Она часто противоречит мне; при таком высоком уровне тревоги мышление может быть очень конкретным. У меня есть ощущение «тянитолкая» в нашем взаимодействии; я чувствую, что меня отталкивают, считают глупой и бесполезной. При этом Ксанте крайне важно говорить со мной, что она и делает с огромной скоростью; так дятел-самец стучит по дереву весной. Иллюстрацией к этому случаю может служить комментарий Дэйвиса и Фроли:

«Пациент… перешел от роли беспомощной жертвы к роли требовательного, ненасытного и вечно критикующего агрессора» [1, ч. 29].

Ее чрезмерные опоздания вначале приводили меня в ярость, и я поняла, что это перенос; диссоциированный разгневанный ребенок с разбитым сердцем чувствовал себя в безопасности только, когда добивался успеха, правильно понимал вещи и таким образом смог покинуть дом и свою страну. Безопасность в дистанции. Для Ксанте в первые месяцы анализа регуляция дистанции все еще является бессознательным способом ригидной гарантии безопасности при взаимодействии со мной.

Со Сьюзи мы работали в течение двенадцати лет. Она обратилась ко мне спустя девять месяцев после самоубийства своей абьюзивной матери, была подавленной и склонной к диссоциации. Она хотела детей, но не могла представить себе их появление без терапии. Сейчас у нее есть любимый ребенок. Сьюзи успешна в мире бизнеса, часто летает в командировки. Из-за пандемии она «спустилась на землю», и сейчас ее долгий рабочий день протекает целиком онлайн. Она предпочла виртуальные встречи со мной очным сессиям на природе. Я ощущаю это как способ физического удерживания меня на расстоянии – этого она эмоционально добивалась все то время, что мы вместе. В переносе я часто ощущаю ее как проказливого ребенка, говорящего «не поймаешь!» и ускользающего из зоны досягаемости. Дразнить, удерживая дистанцию, было одной из защит Сьюзи в детстве, ее способом уворачиваться от материнских пощечин, побоев и оскоблений. Миэрс пишет о последствиях такого воспитания:

«Вместо близости есть привязанность, филогенетически более ранняя форма отношений. Индивид живет особым образом в состоянии привязанности без близости…. Страх потерять эту привязанность является основным препятствием для интеграции» [5, с. 34].

Сьюзи удалось с помощью нашей новой «близкой дистанции» спуститься по спирали в еще более темное пространство – это болезненный процесс, который требовался ее психике. За долгое время она привыкла к необходимости приезжать ко мне и сидеть со мной в кабинете, а теперь она может экспериментировать и играть с идеей безопасной дистанции от ужасной матери/другого. Сьюзи провела много лет в анализе, что позволило ей творчески подходить к взаимодействию с аналитиком, как об этом пишет Вест:

«Контекст отношений в долговременной терапии создает возможность для эволюции более сложной психической структуры, которая, в свою очередь, способна обработать более сложные правополушарные функции (такие как межсубъектность, эмпатия, толерантность к аффекту и регуляция стресса). Среда отношений, в которой возможно более глубокое терапевтическое исследование, стимулирует рост и способствует пластичности как кортикальных, так и субкортикальных структур правого полушария мозга» [8, с. 39].

В дистанцировании Сьюзи в столь странное время, после двенадцати лет работы со мной, есть нечто заведомо игровое и исследовательское. Она как бы спрашивает: «Могут ли меня наказать или возненавидеть за такое поведение? Или можно играть, не опасаясь?» Нокс так описывает этот конфликт:

«В теории привязанности основной целью защит является регуляция аффекта… основным механизмом достижения этого в младенчестве является регуляция дистанции… внутрипсихические механизмы можно рассматривать как символическую форму регуляции дистанции, как способ удержания гнетущих воспоминаний и мыслей на безопасной дистанции от сознания» [4, с. 112–113].

Заключение

В этой краткой клинической статье я показала, как во время пандемии некоторые из моих пациентов исследуют и используют пластичность физической и виртуальной дистанции для регуляции аффекта при переходе от очной работы к дистанционной и к работе на природе. Я размышляла о том, как влияет на аналитика и пациента ситуация, когда давно устоявшиеся границы времени, места и способов работы в корне меняются в течение одной недели.

По мере того как мы входим в осень, я оглядываюсь на этот год, на свою работу сначала в кабинете, потом в Zoom и затем иногда на природе. Я понимаю, что хотела бы иметь возможность работать в своем ныне недоступном кабинете, но в то же время ценю и радуюсь, что для работы и переживания появилось дополнительное пространство онлайн и на природе. Пациенты также настроены по-разному: одни оплакивают потерю нашего совместного времени в кабинете, другие творчески изобретают свои способы быть вместе.

Кризисы ограничены во времени, хотя некоторые элементы этого кризиса могут стать частью новой реальности. Что это может означать для терапевтов и пациентов? В данный момент мы не знаем, но мы продолжаем двигаться вслепую, вытянув руки и на ощупь прокладывая себе путь.

Список литературы:

  1. Davies J. M. and Frawley M. G. Dissociative processes and transference-countertransference paradigms in the psychoanalytically oriented treatment of adult survivors of childhood sexual abuse. Psychoanalytic Dialogues, 2:29, 1992a.
  2. Jung C. G. The psychology of dementia praecox. Collected works 3. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1907b.
  3. Kalsched D. Trauma and the Soul. New York and Have: Routledge, 2013.
  4. Knox J. Archetype, Attachment, Analysis. New York and London: Routledge, 2003.
  5. Meares R. Borderline Personality and the Conversational Model. New York and London, 2012.
  6. Porges S. The Pocket Guide to the Polyvagal Theory. New York and London: Norton, 2017.
  7. Schore A.N. Right Brain Psychotherapy. New York and London: Norton, 2019.
  8. West M. Into the Darkest Places. London: Karnac, 2016.
  9. Wilkinson M. Coming into Mind. New York and Hove: Routledge, 2006.

1 Образное выражение, используемое психоаналитиками для характеристики быстрого симптоматического выздоровления пациента и/или прекращения анализа, вызванного его нежеланием продолжать анализ (прим. ред.).

Статья опубликована в журнале «Аналитическая психология: теория и практика», № 1 2020 (1).